Туманный осенний Петербург. Сытый художник, влюблённый в красоту города, сталкивается с беспризорным мальчишкой – голодным, гордым, ощетинившимся как волчонок. Тот просит: «Возьмите меня с собой». Из прихоти и любопытства художник берёт его – отчасти слугой, отчасти живописной «натурой». За анекдотом о встрече двух миров, сытого и нищего, проступает горький вопрос: можно ли приручить волчонка, и во что обойдётся эта затея обоим?

В 1917 году политический словарь стал неотъемлемой частью социального конфликта. Выяснилось, что разные группы по-разному трактуют одни и те же термины: «демократия», «народ», «буржуазия». Как язык революционной эпохи постепенно превращался в азбуку ненависти грядущей гражданской войны, – читайте в статье историка Константина Тарасова.

История Веймарской республики неразрывно связана с историей политических партий. Как и сама республика эти партии не появились из неоткуда и не ушли в никуда. Корни большинства из них лежали ещё в кайзеровской империи, а после 12-летнего нацистского перерыва большинство оказались воссозданы или послужили основой для создания новых партий, которые определяли политическую жизнь обоих германских государств уже во второй половине XX столетия.

Идеи просветителей всегда вызывали жаркие споры, и многие, принимая отдельные элементы мировоззрения эпохи, решительно отвергали другие. А где находится твой предел Просвещения? Пройди тест и узнай, кого в тебе больше: реакционера де Местра, консерватора Бёрка, религиозного философа Гамана или романтического националиста Гердера.

С 1960-х гг. внутри Католической церкви разворачивается противостояние между модернистами – сторонниками обновлённой мессы, и традиционалистами – приверженцами прежней тридентской мессы. С восшествием на папский престол нового понтифика Льва XIV эти споры только обострились.

В 1917 году Русская армия оказалась в глубоком кризисе. В условиях продолжавшейся войны потребовались нестандартные методы для возрождения воинского духа. Так возникла концепция добровольческой революционной армии, которая была призвана вдохновить мобилизованных, а затем и вовсе заменить их добровольцами. Чем закончился этот эксперимент, читайте в статье историка Константина Тарасова.

В 1797 году бывший иезуит аббат Баррюэль издал в Лондоне четыре тома и объяснил Французскую революцию заговором философов, масонов и баварских иллюминатов. Его трактовку событий читают до сих пор. Хитрость в том, что одни его сюжеты подтверждаются документами, а другие он сочинил сам, и звучат они одинаково убедительно. Перед тобой десять утверждений о ложах и революции. Отдели правду от выдумки и узнай, поверил бы ты аббату.

В ноябре 1831 года издателя Шарля Филипона судили за карикатуру на короля, и прямо в зале суда он на глазах у присяжных превратил лицо Луи-Филиппа в грушу: запретите рисунок, придётся запретить и фрукт. Груша разошлась по всему Парижу, а Оноре Домье сделал её оружием и сел за неё в тюрьму. Как дешёвая литография довела Францию до цензуры и в итоге попала в музей, читайте в новой статье «Королевская груша».

Литография начинается с камня: художник рисует прямо на гладком известняке, и с него тянут тысячи оттисков. Оноре Домье тридцать лет работал такими камнями, высмеивая Июльскую монархию. За «Гаргантюа» он сел в тюрьму Сент-Пелажи, а после «Улицы Транснонен» правительство скупило оттиски и разбило сам камень. Десять его листов, от груши-Луи-Филиппа до бонапартистского прощелыги Ратапойля, показывают, как дешёвая газетная картинка стала оружием и искусством.

Американист Павел Дубравский разбирает феномен Дональда Трампа: от первых шагов в большом бизнесе до возвращения в Белый дом вопреки поражению, уголовным делам и двум покушениям. Какие принципы и стратегии превратили человека без политического опыта в фигуру, переписавшую правила американской политики? Курс о характере, ошибках и решениях, которые сделали Трампа Трампом, и о том, какие из этих уроков работают далеко за пределами политики.

Туманный осенний Петербург. Сытый художник, влюблённый в красоту города, сталкивается с беспризорным мальчишкой – голодным, гордым, ощетинившимся как волчонок. Тот просит: «Возьмите меня с собой». Из прихоти и любопытства художник берёт его – отчасти слугой, отчасти живописной «натурой». За анекдотом о встрече двух миров, сытого и нищего, проступает горький вопрос: можно ли приручить волчонка, и во что обойдётся эта затея обоим?

Если бы ты жил в эпоху Просвещения, то наверняка спорил о свободе слова, равенстве и морали при свечах в парижском салоне. Но чьи идеи ты бы защищал до конца? Пройди тест и узнай, кто скрывается в тебе: бунтарь Вольтер, мечтатель Руссо, юрист Монтескьё или строгий судья разума Кант.

Американист Павел Дубравский разбирает феномен Дональда Трампа: от первых шагов в большом бизнесе до возвращения в Белый дом вопреки поражению, уголовным делам и двум покушениям. Какие принципы и стратегии превратили человека без политического опыта в фигуру, переписавшую правила американской политики? Курс о характере, ошибках и решениях, которые сделали Трампа Трампом, и о том, какие из этих уроков работают далеко за пределами политики.

Туманный осенний Петербург. Сытый художник, влюблённый в красоту города, сталкивается с беспризорным мальчишкой – голодным, гордым, ощетинившимся как волчонок. Тот просит: «Возьмите меня с собой». Из прихоти и любопытства художник берёт его – отчасти слугой, отчасти живописной «натурой». За анекдотом о встрече двух миров, сытого и нищего, проступает горький вопрос: можно ли приручить волчонка, и во что обойдётся эта затея обоим?

Специалист по римской истории Античности Никита Цыбиков предлагает проследить политическую историю Рима от первых симптомов кризиса республиканской модели во второй половине II в. до н.э. до заката правления первой династии императоров из рода Юлиев-Клавдиев во второй половине I в. н.э.

История Веймарской республики неразрывно связана с историей политических партий. Как и сама республика эти партии не появились из неоткуда и не ушли в никуда. Корни большинства из них лежали ещё в кайзеровской империи, а после 12-летнего нацистского перерыва большинство оказались воссозданы или послужили основой для создания новых партий, которые определяли политическую жизнь обоих германских государств уже во второй половине XX столетия.