(Продолженiе)

Андрей Иванович задумался. Но все же он решился последовать совету брата. Когда он вошел, сын лежал неподвижно навзничь и смотрел своими черными глазами в потолок. Теперь они постоянно целовались при встрече и прощанье. Он поцеловал и теперь мальчика, и тот ему машинально ответил поцелуем.

— Петр,—начал с усилием Андрей Иванович.—Сегодня тебе сказал мой брат, что я прихожусь тебе отцом. Ты в это не веришь?

— Нет,—откровенно подтвердил Петр.

— Какие у тебя основания не верить?

— Если-б ты был отцом, так отчего же я жил у Черной Лахты?

— Где?—всколыхнулся Андрей Иванович.

— У Черной Лахты. Там в деревне я рос. Меня драл все время приемный отец. Если-б я был твоим сыном, разве бы он смел меня бить?

— Видишь ли, Петр, мне трудно ответить на этот вопрос. Тут замешано третье лицо. Отчего ты ни разу не спросил о нем?

— О ком?—недоумевал мальчик.

— О твоей матери?..

Это слово как-то странно прозвучало в его душе. Он никогда не думал об этом. Он знал, что матери у него не было, и вполне довольствовался этим знанием. Теперь точно его кольнуло что в грудь.

— Ма-ать?—повторил он.—А где она? Я никогда не знал матери.

— Твоя мать,—с трудом сказал он:—ушла от меня, и не сказала, куда.

— Аа!—воскликнул мальчик.—Она ушла, значит она не хотела у тебя оставаться?

— Да, она ушла. Причины ухода я тебе не скажу. Да и ты не можешь быть судьею между отцом и матерью.

— Отчего же мне не судить,—откровенно возразил мальчик.—Это нехорошо, что вы поссорились, и потому меня отдали пьяному мужику в деревню.

— Я не отдавал. Отдала твоя мать, а сама уехала, куда—неизвестно. Я даже не знаю, жива она или нет. Она даже не прислала мне сказать название деревни, где ты оставлен. Вот только сейчас я услыхал, что это Черная Лахта. Что я мог сделать?

— Да зачем же мать ушла от тебя?—не отставал мальчик.

— Мы поссорились... Повторяю, тебе нет до этого дела.

— Как нет дела!—крикнул Петя.—Меня двенадцать лет бьют чем попало, и мне нет дела? Теперь я устроился, я сам нашел, что мне надо; мне никто не помогал, и я устроился на месте. Где это место, я тоже не скажу. А мне говорят, что я должен все бросить и идти в сыновья к тебе. Зачем я пойду? Я не могу жить в комнатах, я привык к морю.

— Ты будешь все лето ездить по морю на своей яхте,—соблазнял Андрей Иванович.—Я тебе обещаю подарить парусную яхточку, и ты будешь её хозяином.

— А зимою?—нерешительно сказал Петр.

— А зимою ты будешь учиться. Я найму тебе учителей.

— Учиться? Чему мне учиться! Нет, я неспособен на ученье.

— Почем ты знаешь?

— Я уж знаю.

— Ну, хочешь моряком быть?

— Нет, не хочу. Я не хочу, чтоб надо мною постоянно стояли люди и командовали мной. И сам я не хочу командовать. Я хочу, чтоб лес был, и вода, и камни. Я хочу сильным быть, храбрым. Я хочу помогать другим.

Андрей Иванович улыбнулся.

— Это все хорошо, что ты хочешь. А только как ты сумеешь этого достичь?

— Я сумею...

Он задумался и вдруг припал головой на плечо отцу.

— Отпусти меня,—шепнул он.

Отец отодвинулся от него.

— Куда?

— Тебе все равно,—но далеко, далеко отсюда.

— Как? к этим... к ним?..

— Да, к ним.

— Что тебя тянет?.. Постой. Вот как мы с тобой условимся. На-днях я перевезу тебя к себе и кое-что покажу. Если после нашего с тобой разговора ты все-таки будешь стоять на своем... Ну, тогда посмотрим. Не говори мне больше ничего. Отложим вопрос на время, и дело с концом.

XLIII.

Третий день, как живет Петя у отца. У него отдельная комната, окнами на север, и ему специально прислуживает тот самый мальчишка, который пробовал несколько недель тому назад щипать его, когда он позировал в мастерской. Отец заходит к нему постоянно. Они вместе обедают и завтракают. Раз на завтрак был приглашен Троцкий. Он перед завтраком вошел в комнату кузена.

— С Божьей помощью, какой поворот,—сказал он.—А ведь в сущности это с моей легкой руки. Ведь я первый привел к себе волчонка.

— У тебя-то я готов бы жить всегда,—заметил Петр.

— А тут что же? вы во мнениях не сошлись?

— Я не знаю. Я не верю, что он отец. Как из земли выскочил, сразу, как гриб.

— На свете, братец, все сразу. Сразу я тебя нашел, сразу мне в голову пришло свести тебя к дяде Пете; сразу ты сбежал от нас...

— И зачем я ему нужен?—спрашивал Петр.

— Чудак человек!—возражал Троцкий.—Другой бы вот как, двумя руками ухватился за этакую жизнь. Теперь дядя наскочил на такую линию, что он для тебя, что хочешь, сделает: хоть в Швейцарию повезет,—скажи только слово. Он и в обращении переменился, учеников своих не ругает. Переворот, словом.

— Ну, и пускай другие живут,—стоял Петя на своем:—а мне не под силу. Я не крыса. А здесь—крысиная нора.

— Волчонком ты так и остался.

— И пусть волчонок, а крысой не буду. А вот тебя я люблю; я с тобой готов на чердаке жить, на полу без постилки спать.

Троцкий потрепал его по плечу.

— Славный ты малый. А вот что я тебе скажу. У тебя по всему дому свободный ход. Ты бы поднялся как-нибудь наверх в мастерскую, да посмотрел, как дядины ученики живут. Хуже свиней. Пристыдил бы дядю. Другому он не позволит, а тебе спустит. Да и мальчишки, что прислуживают: ведь ни одного теплого пальтишки нет, и валенок. Ведь чуть не босые по улицам танцуют.

— Хорошо, что сказал, а я не видел,—серьезно сказал Петя.—Вот я им отдам свою теплую одежду, что Фома Иванович мне делал. Пусть гуляют в ней.

В тот же вечер, когда отца не было дома, а ученики уже собрались, Петя прошел наверх. Первый, кого он встретил—был Фулыгин. Он был в периоде запоя. Глаза его, мутные, с маленькими зрачками, смотрели тупо в пространство. Увидев Петю, он оживился.

— А, цыганенок!—кликнул он и схватил его за плечо.—Покажись поближе.

Он повел его к свету, сел перед ним и внимательно посмотрел ему в лицо.

— Откуда у тебя такие глаза! Ведь это Испания, братец ты мой. Почему же ты можешь быть сыном этого оловянного Андрона? Ведь вы из разной муки сделаны?

— Как от вас водкой несет!—заметил Петя.

— Странно, если-б не несло,—возразил Фулыгин.—Второй день пью, не ем, а пью.

— Это зачем же?

— Да нечего больше делать. Пропиваю остатки таланта. А у меня талант был. Ей-Богу, был. Половину его твой отец задавил,—жулик, ростовщик...

Петя хотел что-то сказать, но не сказал, только как бы весь дернулся.

— Ты не сердись, что я так про Андрона говорю. Я ведь тебя люблю. Я тебя полюбил с тех пор, как тогда писали с тебя Крестителя. Ты так был тогда жалок для меня; у тебя в глазах грусть была и презрение. Я с тебя непременно портрет напишу, когда пить кончу, и хорошо напишу. Тàк твой отец не напишет.

К ним подошли, оставив свои занятия, еще три академиста.

— А скоро карьеру сей вьюноша сделал,—продолжал Фулыгин. Я, ей-Богу, рад, что все деньги Андрона тебе достанутся. Протри им глаза. Меня возьми в помощники. Я мертвую запью. Они тоже будут пить...

Он махнул головой на товарищей.

— Они еще первый год здесь, так не вошли во вкус. А вот как начнет тятенька твой давить педаль, они Кузькину тетеньку и узнают.

— Это что за педаль?—спросил Петя.

— А это сердце человеческое. Когда на сердце наступят, так больно делается. Особенно, если грязным сапогом. А у отца твоего сапоги грязные. Ты знаешь, много он народа загубил на своем веку. Целые батальоны. Когда он помрет, и на суд будет призван,—кисло ему будет. За всех ответить. Будет у святых отцов просить защиты: «я, мол, писал вас всю жизнь,—защитите». А они скажут: «нешто это ты нас писал,—ты писал каких-то расчесанных и подвитых дантистов, и выдавал это за образа»;—и отвернутся от него, и будет он ввержен в геенну огненную, где будет плач и скрежет зубов.

— Чем же отец погубил стольких? — хмурясь, спросил Петя.

— А тем, что он путляет человека. Накидывает на него аркан и давит, все теснее, теснее, пока тот совсем издыхать не начинает. Вот тогда он петлю немного распустит и говорит: «Хочешь жить? Коли хочешь, иди ко мне в негры на мою плантацию, будешь писать с утра до ночи святых, а я тебя за это буду тухлой корюшкой кормить и промозглыми огурцами. А если не хочешь, я тебя совсем придушу: так, и нет души человечьей».

Воцарилась тишина, слышно было только, как трещат дрова в печке, которую растапливал чумазый мальчишка.

— Вам денег надо, всем вам?—вдруг спросил Петя.

— Молодчина!—крикнул Фулыгин.—Ты попадаешь в самый центр. Это и есть наша болячка. Мы доходим до того, что у пятерых оказываются одни панталоны, так что на улицу приходится выходить по очереди. Все продано татарским князьям, потому что надо чем-нибудь питаться. Твой отец сам держит повара, а нас считает за свиней. Мы нищи, как Иов. Всякий извозчик, городовой — Крез сравнительно с нами. У нас все заложено...

— Вам сто рублей довольно?—спросил Петя.

— Что ты сказал?.. Какую цифру...

— Сто рублей. Я вам достану.

— Украдешь?

— Зачем красть... Напрасно вы так говорите.

— Ну, извини. Видишь ли,—доброму вору все впору. Если ты достанешь три рубля—мы возьмем и будем тебе благодарны. Если ты достанешь сто,—мы будем тебя считать божеством, Меркурием, чем хочешь.

— Я вам достану,—пообещал он.

За обедом отец был сосредоточен и внимательно поглядывал на сына. Петя заметил его меланхолическое состояние и внезапно сказал:

— Ты говорил, отец, что не будешь жалеть для меня денег?

— Не буду.

— Дай мне сто рублей.

— Ты знаешь, что такое сто рублей?

— Знаю. Это много денег.

— Я тебе дам, если ты скажешь, зачем они.

— Я хочу отдать их.

— Кому?

— Бедным людям. Ты их знаешь.

— Назови их.

— Не хочешь, как хочешь.

Андрей Иванович пошел в кабинет и принес оттуда сторублевую бумажку.

— Я тебе верю,—сказал он.

Петя молча спрятал ассигнацию в карман.

— А мне с тобой надо говорить, Петя,—прибавил отец.—После обеда мы пойдем ко мне в мастерскую. Там я тебе должен кое-что показать. Сегодняшний вечер для меня имеет большое значение, да и для тебя тоже. Он должен положить конец всем нашим недоразумениям.

После обеда Петя спросил:

— Сейчас идти к тебе? Я через полчаса буду свободен.

— Хорошо, через полчаса,—отвечал отец.

XLIV.

Петя поднялся наверх. Там была тишина, все молча работали, только слышно было изредка мурлыканье Фулыгина.

Петя подошел к нему и протянул деньги.

— Вот, Фулыгин,—сказал он.

Тот сперва онемел, потом взял бумажку, повернул её и крикнул.

— Великая императрица! Ура!

— Ура!—подхватила мастерская.

— Петю качать!—предложил Фулы́гин.

И Петя раз десять подлетел под потолок.

Он спустился вниз, с бьющимся от этого подкидыванья сердцем, и, проходя по зале, остановился перед зеркалом. Он не узнавал сам себя. Он щупал свое лицо, руки, грудь. Он ли это?

Прежде он редко смотрелся в зеркало. Но все же он знал свой облик. Теперь перед ним стоял стройный молодой человек, с бледным худым лицом и черными большими глазами. Коротко остриженные волосы делали его голову совсем круглой. Руки были белы, ногти правильно, коротко острижены. Синяя курточка с стоячим воротником и такие же панталоны были совсем как у барина. И сапоги были вычищены хорошо, и блестели, отражая свет ламп.

Но главное, чему он не мог поверить, было то, что он своей властью, мог кому-то отдать сто рублей. Он взял и отдал, и это его деньги, потому что отец говорил, что у них все общее.

«Не сон ли это? И хороший ли это сон, или дурной? Не лучше ли проснуться там, на маленьком дворике с маленьким палисадником, где горела за окнами блестящая елка, и где Фома Иванович ходил босиком по снегу?»

Он отогнал неотвязные мысли и прошел в мастерскую отца. Войдя, он вздрогнул и замер на месте.

Посредине комнаты, ярко освещенные, стояли на мольбертах три портрета. Это были его портреты: те же глаза, то же бледное продолговатое лицо и белые руки, что он сейчас видел в зеркале. Но это была женщина,—прекрасная, похожая на ангела. На одной картине она стояла в белом длинном одеянии, с веткой в руке, подняв глаза к небу и другую руку молитвенно положа на грудь. На другом портрете, рядом, она была в великолепном платье с мехом на шее. Она смотрела весело и празднично, положив на колени свои обнаженные руки. Наконец, на третьем холсте была написана одна её голова с строгим, античным профилем и голые плечи.

— Вот твоя мать!—сказал Андрей Иванович.

— Моя мать!—повторил он.—Неужели?

И ему тотчас же представилась серая, убогая деревня за Черной Лахтой, где в долгие зимние вечера, при чаде керосиновой лампы с разбитым стеклом, среди вонючей копоти и полумрака, он прислушивался к вою декабрьского ветра. Ни малейшего просвета: тягостная, удушливая берлога полулюдей, полуживотных. Вечная ругань, вечные побои, пьянство, невежество, голод и бедность...

Если этот ангел—его мать, как же она допустила, чтоб её сына стегали спящего ремнем только потому, что захотелось его пьяному воспитателю полюбоваться на неожиданность внезапного удара? Как эта красавица с белоснежной фарфоровой шеей могла не думать, что её мальчик весь покрыт насекомыми, и, весь в рубцах и синяках от побоев, сидит голодный на крыльце в глухую осеннюю ночь, выгнанный в наказание из избы?..

Он оглянулся на отца. Отец внимательно следил за ним. Глаза их встретились, но отец прочел совсем не то, что ожидал увидеть в этом взоре: взгляд сына был холоден и зол.

— Где она теперь?—спросил сын.

— Не знаю,—ответил отец.

— Кто же знает?—настаивал Петя.

— Я думаю, она в Риме. Возвратилась к своей матери.

— Она была добрая?—спросил Петя, помолчав.

— Она была бешеная... Я тебе скажу все. Когда она уходила от меня, она ударила меня ножом. Я тебе могу и теперь, через тринадцать лет, показать его след.

Петя побледнел. Он невольно вспомнил вечер, всего три месяца назад, когда старый рыбак бросился на него, чтоб ударить его, а он схватил со стола нож и хватил им пьяного бродягу. Лезвее скользнуло по плечу, не воткнувшись, но рубаха вся залилась кровью.

— Вот ты как! — заревел старик. — Ну, погодишь ты!

Но Петя выскочил из избы и кинулся бегом прочь. Он бежал, не видя и не зная, куда бежит. Он бежал вдоль берега, сосновым лесом. Потом вспрыгнул в челнок и поплыл вдоль берега. Под Ораниенбаумом он бросил лодчонку и нанялся за двадцать копеек таскать дрова на пристани. В три дня он заработал шесть гривен и четвертак проел. Потом он пошел дальше берегом, мимо дворцов и парков, мимо убогих деревень, монастырей и церквей. Потом перед ним задымились трубы огромного города. Он пристал к рыбакам и неделю прожил с ними на островке. Но рыбаки покончили свой летний промысел, и он пошел далее, голодный, бродить по улицам, пока Троцкий не встретил его на гранитном спуске у Невы.

Много раз вспоминал он удар, нанесенный им воспитателю. Это был его кошмар, много раз повторявшийся во сне. И вот теперь, когда ему сказали, что эта ангелоподобная женщина так же бросилась с ножом на мужа, теперь вдруг он понял, что он её сын, и что кровь у них одна.

Он опустил голову и тяжело дышал. Потом он поднял голову и сказал:

— Да, теперь я верю, что твой сын...

Отец протянул ему руку.

— Мне странно было бы требовать с твоей стороны любви ко мне. Я пока прошу тебя только об одном: относись ко мне доверчиво.

— Хорошо. Но все-таки... Где же мать?

— Я попробую, если не найти её, то хотя бы получить о ней сведения,—сказал Андрей Иванович.

— А что-ж ты раньше этого не сделал?

— Раньше я искал тебя, но не нашел. Ты нашелся случайно. Я уже думал, что всякая связь с прошлым порвана. Но теперь ты снова соединяешь меня с минувшим. Я напечатал, по совету одного адвоката, в трех итальянских газетах вот это объявление.

Он достал из стола и прочел:

«Профессор живописи *** просит особу, оставившую ему 29 апреля 18** года алмазный перстень и жемчужное ожерелье, уведомить, кому передать эти вещи, а также сообщить, куда был отвезен Петр. Адрес профессора тот же, что и тринадцать лет назад».

— Не знаю, достигнет ли цели это объявление, но думаю, что, если твоя мать жива, она прочтет его. А вот ты мне скажи: говорил ли тебе когда-нибудь твой воспитатель о матери?

— Нет,—сказал мальчик, припоминая:—никогда.

— Но тебя всегда звали Петром?

— Да.

— Ты мне дай подробный адрес деревни, где рос, и твоего воспитателя, я попытаюсь кое-что разведать.

Петя рассказал все, чтò знал и помнил, всю печальную эпопею своего детства. Но конца он не рассказал, тот удар ножом, исхода которого он даже не знал.—он утаил.

— Хочешь, поедем туда вместе?—предложил Андрей Иванович.

Петя вздрогнул.

— Нет... Если хочешь, я провожу тебя, но дальше, в самую деревню, я не поеду. Я знаю, как туда надо нанимать лошадей. Но я... не могу туда ехать...

XLV.

День спустя, Андрей Иванович подъезжал в кибитке, запряженной тройкой, которую он нанял в Ораниенбауме, к далекой морской деревушке за Черной Лахтой. Его везли долго по шоссе, потом по лесной дороге. Наконец, вдали зачернелось убогое рыбачье поселение. У крайней избы он увидел бабу и спросил, где живет Иван Дроздов?

— Иван Дроздов дрова на дворе рубит,—вона где.

На зов Иван подошел к плетню.

— Мне с тобой говорить надо, — сказал Андрей Иванович.

Он внимательно посмотрел на воспитателя своего сына. Это был худосочный, подслеповатый мужичонко в рваном полушубке и худой шапчонке. Он в свой черед пытливо смотрел на гостя.

— Я к тебе по поводу твоего воспитанника Петра,—сказал тот, вылезая из саней.

— Пымали разбойника?—обрадовался Дроздов.

Андрей Иванович поморщился.

— К тебе в избу-то можно?—спросил он.

— Можно, только дух там тяжелый. И бабья много. Теленок тоже.

— Все равно, пойдем.

— Пымали Петьку!—заявил хозяин, едва переступая порог.

Андрея Ивановича так и ошиб «дух», которым полна была изба. Кудахтавшие бабы сразу примолкли.

— Сам исправник приехал,—продолжал Дроздов.

— Я не исправник,—возразил Андрей Иванович.

— Ну, а я по обличию думал, что исправник... Ровно бы у нас совсем такой. Извольте садиться, ваше благородие.

Андрей Иванович сел.

— Петр теперь на месте в Петербурге, — заговорил он. — Из него хороший парень вышел и он больше сюда не вернется.

— А как же насчет тюрьмы? — неожиданно спросил Иван.

— Какой тюрьмы?

— Ему в тюрьме место. Нешто на вошпитателя можно с ножом руку подымать?

— Чтò такое?—забеспокоился Андрей Иванович.

— Небось, про такие свои дела не рассказывал, — ухмыльнулся мужичонко и начал быстро распоясываться.

Он сбросил полушубок, расстегнул ворот рубашки и быстро её снял, оставшись в портах и валонках.

— Это что? видели?

На бледном, тщедушном, серебристом теле, на самом плече, тянулся порез недавней раны. Андрей Иванович вздрогнул и невольно поднес руку к своему левому плечу.

— На том же самом месте, чуточку правее... — пробормотал он.

— Я три рубля пролечил!—продолжал мужичонко.—Я и полиции объявил: его, разбойника, ищут везде, а он на местах живет... Этого, ваше благородие, простить невозможно.

— Ладно... я тебе заплачу за все,—сказал Андрей Иванович.—И за леченье, и за обиду, за все...

— Да я меньше двадцати пяти рублев и не возьму!—говорил мужик.—Ведь я чуть кровью не истек.

— Да, братец, у меня у самого такая же рана, только побольше. Не будь здесь баб в избе, я бы тебе показал.

— О!—сказал Иван.—Судился, небось, потом?

— Нет, не судился.

— Простил, значит?

— Простил.

— Смотри ты... Кто-ж это вас... разбойники?

— Ну, тебе все одно... А вот денег я тебе дам. Не двадцать пять,—больше дам...

— Ишь ты... Добрый какой!.. Даже бабы разахались! Цыц, проклятые!

— А вот, скажи ты мне, — начал Андрей Иванович:—документов у тебя от Петра не осталось?

— Никак нет. Ведь он из вошпитательного.

Андрей Иванович откинулся к стене.

— Как из вошпитательного?

— Так точно. У нас тут Василиса была такая, она на воспитание питомок брала. Ну, а потом померла, мы их и разобрали.

— Как же без документов? Метрическое же должно быть?

— Никак нет.

— Да он крещеный?

— Должно, крещеный. Петром звать, значит, крещен.

— Это ты, Иван Дорофеич, не так говоришь, — вдруг ввязалась в разговор востроносая баба.—Он не из вошпитательного, а с воли. Это Акулина должна знать.

— Какая Акулина?—допрашивал профессор.

— Ейная сестра.

— Чья?

— Да Василисы, чтò померла.

— Где же Акулина? Здесь, в деревне?

— Да на конце, вон там живет.

Андрей Иванович выкинул рублевую бумажку.

— Вот, пожалуйста, вам за хлопоты. Только чтоб сейчас эту Акулину сюда доставить.

— Аксютка беги к тетке Акулине,—скажи про барина,—распорядилась баба.

Иван нерешительно посмотрел на бумажку и взял её в закорузлые, пальцы.

— Отдай, отдай бабам!—сказал Андрей Иванович.

— Что-ж!.. Я, нешто себе? — ответил Дроздов, и протянул бабам ассигнацию. — Принимайте, жертвуют!

Старшая баба стыдливо зажала рубль в кулак. Остальные стали оживленно шушукаться.

— Ну, а что же, ты был Петром доволен, как он жил у тебя? — спросил Андрей Иванович, стараясь принять равнодушный тон.

— Пётра-то! Он мальчонка толковый!— оживленно заговорил старик.—Он ничего... Только у него карактер. Все бы ничего, да вот карактер. Так, знаешь, день идет, другой, третий... и вдруг он сразу, точно его что вдарит. Почему, говорит, для чего, и какая причина? У него вид шершавый, — будто бы он из венгерцев. Волостной писарь у нас тут был, так он прямо утверждал, что он венгерец, потому что взгляд у него особенный, и так как будто сам по себе, а все прочее для него ни при чем. И опять у него жѝла такая. Заиграет жѝла, заиграет, и в те поры никакого слада. Держит свою линию и ничего знать не желает. Точно губернатор какой — рвет и мечет. Я говорил ему: «чего ты, подзаборник, — какое же твое такое право, что ты так заявляешь?» А он это глазищами мечет: «мне, говорит, что? мне, говорит, все равно! Я лодку люблю. Сел в лодку и поехал. Потому мне кроме моря ничего не надо.»—А так вообще он ничего, даже тихий. Ни воровства, ничего такого. Даже, ежели болеет кто,—жалел,—как милосердная сестра, или фершал, сидит, смотрит, растиранье дает, или питье,—все это, как будто обученый. И грести способен. Загребет это, знаешь, загребет, так что лодка трещит. Весло на волне ломает. Так даже.

Андрей Иванович старался ловить положительные стороны того, о чем говорил Дроздов, и рисовал своего мальчика сильным, мускулистым, росшим на воле, не желавшим ни от кого зависеть.

— Ну, вот и Акулина бежит, — ответила молодая баба, смотревшая в окно.

Акулина была круглая бабенка, с бледным, как у всех крестьян во время зимы, лицом, в хорошем шугае и в повойнике. В ней чувствовалась городская повадка. Она не робела, держалась истово и неторопливо.

Перекрестившись на образа, она поклонилась незнакомому барину.

— Про Петра изволили спрашивать?—начала она.—Так все, что я знаю — это что сестре её итальянцы сдали. В Рамбове итальянцы жили, ну и знали они, что Василиса на воспитание младенцев берет. Ну, и привезли, чтоб с рожка кормить, полугодового. Сто рублей дали. Потом к новому году еще сто рублей, к лету — еще. А потом, как заколодило. Ни слуху, ни духу. Уж сестра по их петербургскому адресу ездила, говорят—съехали, и шабаш. А тут она умерла,—ну, вот Дроздов и взял мальчика.

— А как насчет документов? — спросил Андрей Иванович.

— Насчет документов, сударь, туго. Один только и есть, но ничего понять невозможно, потому что даже не по-французски. Я вот захватила.

— А ну-ка, матушка, покажи.

Она протянула ему желтую, грязную, вчетверо сложенную бумагу. Он развернул. Без всякой печати и титула, было написано по-итальянски свидетельство о том, что законный сын Инессы такой-то, крещен тогда-то, в Генуе, в чем и свидетельствуют такие-то.

— Я документ этот с собой возьму, — сказал Андрей Иванович.

Акулина посмотрела на него опасливо.

— А как бы в ответе мне не быть?—нерешительно сказала она.

— Ну, матушка, у вас двенадцать лет валялся документ, и вы в ответе не были, так уж о чем теперь говорить. А вот пять рублей от меня получите.

— Ах, какой барин!—умилялся Иван. — Таких господ теперь и нет совсем!

— Слушай, Дроздов,—сказал Андрей Иванович.—Ты грамотный?

— Одна слава, что грамотный. Писать пишу, а понять и сам не могу, что написано.

— Ну, уж там поймешь или нет, но мне надо, чтоб ты подписал, что никакого неудовольствия против Петра не имеешь.

Иван понурился.

— Да, — раздумчиво сказал он. — Подпись, стало-быть... Это так точно. Насчет, значит, претензиев... И насчет раны, и насчет всего...

— Чего-ж ты, ровно боишься?

— Не прогадать бы!

— Чего не прогадать?

— Так, вообще. Неизвестно, как то-есть... Сколько за это взять можно?..

— А ну-ка скажи. Зажмурься,—да так сразу.

Иван в самом деле зажмурился.

— Пятьдесят рублей, — сказал он, и сам испугался. Бабы испугались тоже.

— А чернила и бумага у тебя есть?—спросил Андрей Иванович.

— Так это что, это мы достать можем.

— Ну, так вот достань!..

Через полчаса все формальности были покончены.

(Продолженiе будетъ)